У него был план на этот город и его состояние в нем и этот план включая в себя многие аспекты, такие как покорение банд, устранение конкурентов, выведение Бэтмена из строя. И в этот план обязательным пунктом входила месть, месть, которая должна была привнести в голову Джея чуть больше спокойствия, чуть больше тишины, чуть меньше ярости.

Он предполагал, что Дик будет его первой жертвой, но так уж вышло, что с Диком не вышло. Робина, того, кто сейчас носил это звание, Джейсон еще не видел, не встречал, забывал узнать что происходит, не так ли? Замена, тот кто забрал его накидку, кто содрал с его трупа звание, кто вызвался помочь Бэтмену, вот он сейчас был важнее.

Он сейчас вызывал наибольшую часть эмоций, он сейчас прикрываясь другим названием пытался мешать Джейсону действовать. Ярость скользила в глубине сознания практически постоянно, неудержимая, едкая, зеленая, бесконечная ярость, от которой становилось горько, душно, больно, смертельно опасно. Ярость Ямы была ядом, с которым Джейсон уже ужился, уже прижился, уже почти не сходил с ума. Ярость Ямы была болезнью, от которой он больше не мог излечиться.

Яма была его смертью и его жизнь, казалось бы, что может быть проще, лучше, понятнее, чем действовать на опережение, выстраивая ловушку для Дрейка. Он даже озаботился его именем, да, и не важно было, что документы ему принесла Талия какое-то время назад, не важно, что это было частью ее собственного плана. За зеленой яростью такие детали ускользали от разума Джейсона.

Зато он научился отлично выстраивать собственные ловушки, давая себе возможность действовать на опережение. Итак, вот они здесь, Капюшон и Красный Робин, который прибыл на вызов, который хотел кого-то спасать.

В переулке темно и пусто, некого спасать, не за кем бежать, некуда деться. Джейсон замер в тени, видимый и невидимый одновременно. От одного вида этого парня у него сперло дыхание от бешенства и он забыл слова, которые хотел ему бросить в лицо, он забыл все, что хотел ему сообщить. Ярости было так много, что хотелось просто разодрать его руками, разорвать, выпустить на волю то, что сидело внутри.

Но вместо этого он тихо замер, рассматривая картинку перед собой. Птичка явно выбрала свой образ самостоятельно, если бы он разрешил сделать это Дики, были бы дикие цвета и сомнительные решения в виде трусов и колготок. Но здесь все технически правильно, не так ли?

- Робин. – Джейсон почти шипел, высматривая образ, который ему хотели показать.

И он знал, знал что это Робин. Тот самый, что стал его заместителем, тот самый, что сломал шаблон, стал чуть лучше, стал более любим, стал более важен. Ярость вышла на новый виток, питаемая старыми обидами и злостью, которая еще не нашла выхода.

- Что ж, добро пожаловать. – Он хмыкнул и выступил из тени. – Некого спасать, Робин.

Не кого спасать, кроме тебя, но тебя спасать не кому.

Он знает, знает в своей голове бомбу, которая говорит тик-так Джейсон Тодд, мертвый мальчик. Он знает голос, которым говорит бомба, он знает яд, которым она действует, он знает зелень в глазах, когда видит ее. Он слишком хорошо это знает, бомба внутри все еще говорит тик-так, мертвый мальчик, когда мир замирает.

Джейсону не надо смотреть глазами, ему не стоит двигаться вперед, он не должен срываться с места, он не должен к нему прикасаться. Но вот он здесь, напротив человека, который стал вместо него в эти эльфийские сапожки, вот он здесь, рядом с человеком, который заменил его, который был Робином, когда Джейсон был мертв, который был сыном, которого хотел Брюс.

Джейсон хрипит от бешенства, ему не нужно думать.
В его голове бомба говорит тик-так и взрывается, когда парень бросает ему вызов. Наглый, неуместно наглый, выразительный, больше не Робин, но Джея это уже не волнует. Он больше не в тени и красный должен хорошо блестеть под светом фонарей, он больше не стоит в тени мышей, в тени города, в тени собственных желаний, его ярость больше не может оставаться только в его теле.

Он не стреляет, чтобы ослабить противника, это единственная дань уважения, которую он ему оказывает. Джей кидается на парня с ножом, скользя вперед согласно всем тренировкам ниндзя, который он прошел под присмотром Талии. Он скользит вперед, поднимая собственное тело в верх там, где стена возле парня позволяет это. Он кидается на него как дикий зверь, совершенно не смущающийся того, что добыча не так безопасна, как может показаться.

В его задачу не входят разговоры и как бы он не пытался выдавить из себя слова, они не идут. Он слишком зол на Робина, на то что его мантия была отдана, на то что он был забыть, запечатан в пустыне Джокером, завален частями склада и бомбой.

В его голове все еще есть остатки той бомбы, что шепчет ему голосом Талии «Он заменил тебя», в его голове зеленые змеи вьются, обнимая собственные хвосты, перехватывают его ожидание, перехватывают его начинания, они все еще где-то внутри него, они все еще где-то глубоко.
И первый удар по Робину приносит удовольствие, глубокое, четкое, ясное удовольствие.

Шепот в голове не стихает. Он вряд ли станет тише, он вряд ли научится жить с ним, он подчиняется ему, он слушает его. Шепот в его голове спас его, шепот любил его, заботился о нем, ждал его назад.

Он говорил ему, что городу нужен новый Бэтмен.
Время пришло не так ли?

Его оглушает собственная потребность вырвать пацана из этого мира, втоптать в грязь, стряхнуть с него все его маски и уничтожить его. Он оглушен и горит изнутри своим собственным ядом. Джейсону не нужны подсказки, ему не нужен голос извне, ему не требуется участие людей в его жизни, разговоры, какие-то доводы.

Он горит в своей голове, обиженный мертвый мальчик, которого не спасли. Мальчик, которого не нашли, забыли, бросили, сломали и похоронили. Они похоронили его, а потому ему пришлось самому себя спасать. Одиночества в его жизни так много, так много моментов, когда он был вынужден действовать сам, своими силами, своими решениями, от колёс бэтмобиля, до чертовых поисков матери. Он так много решений принял, так много за них заплатил и все еще хотел, чтобы у него был кто-то, кто просто позаботился бы о нем.

Но даже этой простой мысли никогда не приходило в голову Бэтмена, не так ли. Только чертова услуга и надпись про солдата, который был очень хорошим. Джейсон мрачно хрипит от ярости, впиваясь в пацана руками, пытаясь разодрать его маску, пытаясь достать его так, чтобы он больше не встал. Его ярость зеленая, подсвеченная и свежая.

Никто не говорил ему, что яма будет такой. Что внутри будет холодно, что будет слишком сложно всплывать из нее, что будет слишком не хватать воздуха, не хватать сил, не хватать вздоха. Никто не говорил ему, что он будет жить один, брошенный всеми, найденный Лигой. Никто не говорил ему, что может быть иначе, что его ждали дома, что по нему скорбели.

Джейсон ускользает от ответных ударов, не полностью, нет, но пацан ему не страшен. Не сейчас. Не тогда, когда он погружен в собственную агонию. Удар по плечу, руке воспринимается как хлопок, болеть все это будет позднее, гораздо позднее.

В его мире, в мире где он вырос на улицах, у него не было времени пережидать боль, концентрироваться на ней, принимать ее. Поэтому он ее часто игнорировал в угоду выживания, в угоду собственных мыслей, в угоду собственной головы. Парень хорош, с посохом у него отлично получается, правда, он метит не на поражение. Это смешно, он почти при смерти, он встретил человека, который рвется его убить, и при этом Робин все еще не бьет на поражение.

- Ты смешон.

Джейсон хрипит, рычит из-за модулятора. Он смешон! Потому что он умирает, он почти умирает, Джейсон не остановится, его не остановит палочка в голову, его не убьет палочка в шею, он не может остановится. Его ярость подпитывается его воспоминаниями, его желанием быть нужны, его одиночеством. Его ярость имеет горючую смесь из источников, и эта ярость будет поглощать его кусок за куском, пока от него не останется только один горящий бесконечно костер.

И Джейсон знает, что это яма, знает, что эта зелень по краям от нее, знает, что он раскрывается, что он распыляет силы не на то, он пытается достать парня, который ему не нужен, не сейчас. Он знает, но не останавливается, атакуя снова и снова.