Жестокий мир неконтролируемых снов полыхает почти неоновыми красками, делая кошмары невероятно цветастыми. Спущенные вожжи больничных медикаментов возвращают прежние ощущение с невероятной, скрупулёзной точностью, воспроизводят забытое, хотя какое оно забытое. Просто приглушённое.
Старые половицы пропитываются алой, густой кровью, текущей из раны в пояснице. Огромное пятно среди освещаемой лампой гостиной. Она противно хлюпает от всякого движения, противно-тёплая и мокрая. Казалось бы, откуда такие познания? Просто это её кровь. Всякий раз, ненадолго возвращаясь в сознание, Барбара ощущает её липкие прикосновения к телу, варящемуся в котле истиной агонии. Каждый поворот, каждое движение отдаются болью, вынуждающей вновь и вновь проваливаться в чёрные дыры сознания, пытающегося сберечь слабое тело от болевого шока. Она не хочет из них выбираться. Всякий раз открывая глаза и видя знакомый потолок гостиной, старый диван и кресло приёмного отца, Гордон молится всем существующим богам, чтобы те подарили ей покой незнания, погрузив в пелену обморока, но те глухи к её мольбам, а может просто ведут свою жестокую игру, пробуждая раз за разом, чтобы осознавать всё новые аспекты ужасающего.
Его холодные руки на её теле, лишённом спасительной одежды, сгибают его как хочется, для принятия очередной нужной позы. Его бледное лицо и слишком алые губы, растянутые в чудовищную улыбку. Его смех, истинно-клоунский, вызванный преисподней или самим Сатаной, настолько он пронзителен и всепоглощающ. И вспышки. Эти раздражающие, постоянные вспышки, от которых не спрячешься. Знает ли Барбара, что происходит сейчас? Пожалуй, знает. Но краешком сознания отчаянно цепляется за спасительную пропасть, в которой разум затихает, переставая мыслить, осознавать, помнить и хранить. Очередное движение вызывает сдавленный, булькающий всхлип – слабый отголосок настоящего ощущения боли, пестрящие вспышки возникают всё чаще. Движение руки по позвоночнику, близ раны, намеренное давление почти в сам эпицентр вызывает самую яркую вспышку боли, заставляющую выгнуться телом, а после...проснуться...
Отчаянно рыская взором по стенам и потолку, огненнокудрая дышит тяжело и часто, покуда ритм сердечный выстукивает чечётку. Ни одному очертанию поблизости не совпасть с гостиной, отсутствие света окончательно убеждает в том, что комната давным-давно другая. Её комната. Её постель. Её сон. Боль пониже поясницы не отступает, лишь усилия без того накалившееся желание шевельнуть ногой. Но ими не пошевелить. Чувствительность отсутствует с той секунды как разгорячённый металл вошёл в тело, дробя кости, разрывая сухожилия и останавливаясь чуть дальше разделённого позвоночника. Но треклятому телу так хочется обратного, что оно готово калечить хозяйку мучительными болями, лишь бы получить желаемое.
Дождь барабанит в закрытое окно. Шуметь нельзя, пускай в соседней комнате отец спит без задних ног (ироничное сравнение), сражённый стаканом приличного скотча. Ему не положено видеть её слёз. Ему не нужно знать, что ей больно. Упираясь и подтягиваясь не слушающимися локтями, Гордон взмокает её сильнее, походя на мышь, попавшую в ливень. Её дыхание становится жадным, когда плечи наконец касаются спинки постели, а сердце больно стучит в груди. Дрожащими руками прижимая к лицу подушку, девушка кричит в неё что есть сил, не способная более терпеть агонию. Горячие, горькие слёзы окропляют и так промокшую ткань – единственного свидетеля её непомерной слабости, её отчаяния, горя и немого, но вечного вопроса «за что». Подушка не ответит. Никто не ответит. Судьба хаотично приводит в движение мыслительный процесс зеленоволосого клоуна, чей мозг похож на шарик в жидкости и в ту ночь он включил подобное решение.  В ту ночь он разрушил жизнь девятнадцатилетней девушки и всё ещё остаётся жив. Он не знал всего, не ведал и половины, но одним точным выстрелом сделал своё дело. Барбара Гордон уже никогда не станет Бэтгёрл, пускай и отошла от дел, переставших приносить былой восторг. Барбара Гордно уже не сможет как прежде встать на ноги с этой постели. Всё, что у неё осталось – это непомерное желание жить, вытащившее из того кошмара. Но порой его недостаточно.
Дождь барабанит в закрытое окно. Холодные капли плавно стекают по запотевшей поверхности стекла. В соседней комнате спит комиссар полиции проклятого города, объятый кошмарами собственных демонов, спасением от которых становится золотистая жидкость в широком стакане. Шуметь нельзя. Вжимая подушку в собственное лицо, голубоглазая отдаёт ей каждый свой крик, каждую слезинку, молясь, чтобы утро не настало как можно дольше. Утро, заставляющее нацепить фальшивую улыбку на лицо, способную поселить в сердце приёмного родителя трепетную надежду, что всё ещё будет хорошо. Барбара Гордон перестала верить, что всё будет хорошо. Она перестала надеяться, смеяться, ждать чудес и отчаянно врать самой себе о благополучном итоге.
Дождь барабанит в закрытое окно. Гниющий город укрыт одеялом тьмы, создающей возможность для отдыха. Рыжеволосая девочка чувствует фантомную боль, разрывающую на части каждую секунду мироздания. Её ногти почти прорезают ткань многострадальной подушки – единственной заглушки меж ней и способными это услышать людьми, не способными выдержать груза собственной вины. Боль скоро пройдёт, чуть позже пройдёт и ночь. Подушка сохранит её тайну, а сон сотрёт остатки слёз. Барбара Гордон считает, что уже никогда не пойдёт. И всей ночей мира не хватит, чтобы оплакать эту боль.