Способность всё портить — что-то, что Витман унаследовал у своего давнего предка. Потому что даже теперь, будучи обездвиженным и лишенным способности к передвижению, какому-либо сопротивлению, Витман отпускал едкие комментарии, которые к тому же не совсем были понятны Мордреду. Ну и, к слову, называть Моргаузу косой кобылой было делом настолько рисковым, что Мордред даже вздохнул тихо, ностальгически, вспоминая маменьку и не будучи уверенным до конца что он наверняка хочет с ней пересечься.

— А знаешь что, — Мордред наклонился, придерживая Дэйна за подбородок — неровен час, опять дёрнется, а получить перелом носа второй раз за вечер довольно таки больно. Тем более, если сжать пальцами его челюсть, губы Витмана складываются в забавнейшую трубочку, а овальное лицо приобретает почти детский вид. — Борода, — Мордред хотел сказать совсем не это, но он уже поймал некий кураж, который мешал ему прислушиваться к собеседнику и вести связный диалог. — Борода всё портит. Но я её трогать не буду, так уж и быть. Ну а по поводу моей маменьки, я бы на твоём месте не дразнил её, а то она ведь придёт сюда и наподдаст нам обоим. Ты ведь не хочешь, чтобы я пострадал, правда?

Упоминание подробностей его биографии заставило Мордреда отвлечься и посмотреть в глаза Витмана. Подонок плакал от боли, по его щекам текли слёзы, и он всё равно пытался ранить его, вспоминая подробности детства Мордреда, переданные из десятых рук. Мордред тихо вздохнул, разворачивая кинжал под наплечником.

— Папочка, который оставил меня умирать, — шепчет Мордред, отстёгивая этот элемент доспеха и отбрасывая его в сторону. Что ж, если Витман решил тянуть время, значит они растянут его с толком, и эбеновый кинжал вдоволь напьётся сегодня рыцарской крови. — Как трогательно, что ты знаешь эту историю, и всё равно стоишь на своём. Папочка-ублюдок, пытавшийся избавиться от сына, которого заделал собственной сестре, из-за того, что боялся за свою шкуру. Собравший целую ватагу убийц с большой дороги, и заставивший их каким-то чудом поверить в своё благородство, и проливать ради него кровь, реки крови несогласных. Артур. Человек, которого я убил, и разрушил его гнилую империю. Ну а ты? До сих пор чтишь его имя и преклоняешь колено перед навязанными ценностями, считая воплощением зла и пороков таких, как я!.. Опомнись, родной, — Мордред шипит, низко и по-змеиному, сдёргивая с Витмана его доспехи — по кусочку, по пластине, неторопливо и наслаждаясь каждым моментом. — Мы с тобой одинаковы. С той лишь разницей, что, будь это я а не ты перед мной на лопатках, ты бы уже со мной покончил, и отдал на опыты тело монахам, которые и засунули меня в чёртов камень. Да, кстати, будешь возвращаться в двенадцатый век — скажи им спасибо, что я жив.

Мордред распаляется во время своей речи, наверное, дело в том, что некоторые вещи до сих пор задевают его за живое. Сколько бы дрянных поступков не совершил его отец, в глазах всех он всё равно герой, тогда как Мордред — ублюдок, обманщик и убийца. Из них всех!.. Из благородных рыцарей, точнее шайки головорезов в дорогих доспехах, которую являл собой ближний круг Артура, именно он паршивая овца и тот, от которого шарахаются, как от прокаженного. Даже не Ланселот, трахавший королеву за спиной у лучшего друга, ведь он это делал, чёрт возьми, ради любви.

— Ладно-ладно, — хмыкает Мордред. Он переходит к центральной части доспеха и склоняется над Витманом, возясь с застёжками и шнурами на боках. Они лопаются по-одному под давлением эбенового кинжала, звенья отлетают в стороны, и Мордред кажется целиком увлечённым, захваченным этим процессом, словно ребёнок, распаковывающий подарок на день рождения. — Так даже лучше. Мне не жалко побыть тёмным пятном в истории, это лучше, чем быть лишь одним из таких, как ты, — расправившись с застёжками с одной стороны, Мордред наконец-то стягивает с Витмана ключевую часть доспехов. Выпуклый кованый панцирь отлетает в сторону с грохотом, оставляя Витмана в обычной одежде, с тканью которой справиться гораздо легче.

Теперь Мордред уже не возится с подвязками и застёжками. Он вспарывает ткань, кромсает её ножом, надрывает швы. Он ведёт лезвием кинжала ниже, чем надо, оставляет царапины и раны на коже, старательно обходя жизненно важные кровеносные сосуды. Нет, он не собирается дарить Витману быструю смерть.

— Истекать кровью, — шепчет Мордред, стаскивая с Витмана ботинки, а после — и брюки на пару с нижним бельём. — От сотни порезов... Так романтично, правда? Ты ожидал, что мы это сделаем вместе? Постой, не говори, ты всегда всё портишь, я это запомнил, и принёс для тебя сюрприз.

На какое-то время Мордред исчезает из поля зрения, а потом снова появляется, притащив с собой спортивную сумку. Покопавшись в ней, он извлекает оттуда небольшой лакированный ремешок, на конце которого болтается чёрный каучуковый шар. Мордред снова склоняется над Витманом, проводит ремешок под его шею, ласково гладит по щеке, и нажимает на подбородок, чтобы приоткрывая рот Дэйна, а после надавливает пальцами на  кромку нижних зубов, разжимая челюсть пошире.
Затолкать в неё шар оказывается нетрудно, Мордред щёлкает застёжкой ремешка, остаётся только полюбоваться, глазомер у него отличный и шар он подобрал идеально — ровно настолько, чтобы губы плотно обнимали чёрную гладкую поверхность.

— Не волнуйся. Он с дырками, даже когда ты начнёшь плакать сильнее, не задохнёшься, потому что сможешь дышать ртом. Люблю двадцать первый век! Витман, скажи, ты был в одном из этих магазинов? Впрочем, о чём это я, ты ведь такой тошнотворно порядочный ханжа. Это ужасно, а ведь тебе очень идёт, ты знал? Ничего, не переживай, я сделаю тебя ещё красивее.

"Ещё беспомощнее. Ещё более избитым и обескровленным."

— Ты видишь, к чему привёл своего предка, Перси? — Мордред повышает голос, так, словно кто-то действительно может слышать его здесь, кроме Витмана. — Видишь, как подставил его? Ты, тварь, тебя хоть чья-то жизнь интересовала, кроме этого ублюдка, плода насилия Утера и Игрейны?..

Часовня отвечает ему тишиной.
Персиваль, если и находится где-то здесь, если и наблюдает за Витманом, снова наблюдает из тени, оставляя Мордреда без внимания, без ответов. Тот ещё какое-то время рассеянно рассматривает витражное окно, через которое проходит слабый свет. Скоро солнце окончательно спрячется за горизонтом, и тут станет совсем темно. А пока что у него ещё есть немного времени.

Мордред оттаскивает Витмана за руку — за единственную не исполосованную ножом, чистую, левую (всё же, ему совсем не хочется пачкаться), — поближе к доскам, укладывая лопатками на место, где они скрещены. Кровь стекает по из порезов по всему телу Дэйна, и моментально начинает пачкать этот импровизированный крест. Где-то в этот момент Витман должен уже догадаться, к чему всё идёт, и Мордред поглядывает на него, вот-вот, ещё немного, и на его лице появится понимание и узнавание. Пропустить этот момент означает пустить всё насмарку.

— У меня остался единственный вопрос, — Мордред снова тянется к сумке, и достаёт оттуда некоторые вещи, которые тут же спешит продемонстрировать Дэйну. — Ничего не говори, сам знаю, это гениально!.. Артур бы плакал в обнимку с Мерлином, я знаю, они так презирали христианского бога, называли его жестоким и кровожадным. Люди всегда ненавидят тех, слишком на них похож. Так вот, не отвлекаясь на стариков.. верёвки? — он выдвигает вперёд левую руку, в которой — моток крепкой бичевы, и тут же меняет её на правую, с небольшой коробкой, из которой торчат остряки. — Или гвозди?